Это перевод статьи, вышедшей по-английски, но с сохранением вырезанных в английской версии частей (в конце в основном).

За несколько месяцев, проведенных мной в американском университете, я слышал главный русский вопрос – то есть вопрос об отношениях Путина и Медведева – так часто , что решил суммировать несколько очевидных фактов и сделать выводы.
Граждане для двух российских лидеров – не избиратели, а аудитория. Российсие власти вывели конкурирующих политиков с игрового поля, поэтому оценка данная им в ходе выборов, не так им важна. Оба лидера ищут легитимность иным путем. Они обращаются напрямую к гражданам и следят за тем, как то или иное послание, идея и даже визуальный образ воспринимаются аудиторией.
Граждане не составляют программу телепередач. Они смотрят то, что предлагают им центральные телеканалы, но они могут переключать с канала на канал и даже выключать телевизор. Так они выражают свое мнение об увиденном и в дальнейшем это мнение учитывается редакцией. Похожим образом дело обстоит и с политической повесткой дня. Вопросы, вызывающие наибольший интерес, и, одновременно, позволяющие лидеру поддержать позитивное мнение о себе – сохраняются в повестке дня; это выигрышные вопросы. Проигрышные вопросы из повестки дня выводятся.
Ключевая разница между Путиным и Медведевым в том, что они работают с разной аудиторией.

Удивительно, что платят Дефолт — норма финансовой истории, а не исключение, даже если смотреть только на последние двести лет Как они во все это верят, не понятно. Далее

Когда у них в Берлине начали разбирать стену, у нас все еще было как раньше. Лозунги, учебники, речи, названия, стенгазеты оставались старыми, никто ничего не отменял, надписи не закрашивал. Но воспринимать все это всерьез было уже трудно. Лозунги звучали смешно, речи - фальшиво. Учителя в нашей школе делились на людей с чувством юмора (математика, химия и физика) и без чувства юмора (история и литература). Первые – естественники – видели, что жизнь как-то меняется, а гуманитарии, знатоки истории партийных съездов — не признавали.
( Read more... )
Это отрывок из эссе, полностью опубликованного по-английски в книге The Wall in My Head. Words Without Borders. – New York, 2009.

Это сборник, где есть тексты Милана Кундеры, Пeтера Шнайдера, Владимира Сорокина, Виктора Пелевина. Но они включили и нескольких простых журналистов и других авторов из Восточной Европы, чтобы разбавить почтенную компанию. Книгу я пока так и не видел, поскольку нахожусь вдали от больших книжных магазинов.

 

В День памяти жертв политических репрессий президент Медведев предложил расставить акценты в отношении общества к собственной истории: преступления сталинского времени назвать преступлениями, но заслуг народа не умалять. Хорошо, что это прозвучало из уст президента. Раньше власти готовы были говорить о жертвах, но отказывались вспоминать о преступниках. Жертвы существовали сами по себе, без палачей. Теперь сделан шаг к тому, чтобы признать, что преступления не совршались сами собой.
Президент сказал и о том, что никакими экономическими прорывами репрессии оправдываться не могут. И это тоже очень важно, потому что заводы и ракеты, построенные в советское время, многие до сих пор считают той целью, за достижение которой стоило платить человеческими жизнями.
Изменение отношения общества к советскому прошлому – еще одна сфера, в которой, по мнению Медведева, нужны изменения. А значит, президентская повестка дня пополнилась еще одной важной темой. В этом списке дел на будущее уже немало пунктов. Как следует из статьи «Россия, вперед» и более ранних выступлений президента, системных решений требуют коррупция, алкоголизм, тяжелая демографическая ситуация, неэффективная экономика, «неокрепшая» демократия, неразвитость институтов гражданского общества, полусоветская социальная сфера.
Таким образом, повестка дня становится все более полной и актуальной. Напомним, что это понятие во многих языках обозначается латинским словом agenda, образованным от глагола ago – «делаю», «действую». Agenda – это вещи, «надлежащие быть сделанными». Обычно на повестке дня сосредотачиваются кандидаты на должность – у них еще нет власти, но в ходе выборов они могут показать, каков их план действий. Дмитрий Медведев уже является президентом России, у него нет необходимости действовать в предвыборном стиле. У президента есть власть и для того, чтобы его слова звучали весомо, он должен подкреплять их действиями.
Это тем более важно, что, судя по статье «Россия, вперед», президент хотел бы привлечь к процессу модернизации активных образованных граждан. Словами таких людей не привлечешь, потому что им есть, чем заняться. Проблемы, которые перечислил президент в своих выступлениях, очень разные по сложности. Одни почти нерешаемы (демографический спад), другие трубуют нескольких месяцев и лет активной политики (коррупция). Но есть знаковые проблемы, решение которых требует только воли. Одним из таких действий могло бы быть помилование ученых, осужденных по уголовным делам о государственной измене: Игоря Сутягина, Валентина Данилова, Игоря Решетина и других. Ведущие российские академики не раз обращались к президенту с письмами, указывая на то, что работа этих ученых не имела ничего общего с «шпионской деятельностью».
Президент говорит о жертвах советских репрессий, но он может не только говорить. Стоит помнить, что недоверие и шпиономания советских лет не растворились в воздухе. В заключении находятся множество бизнесменов, осужденных ради отъема собственности. Созданные Сталиным правоохранительные институты подчас до сих пор действуют как карательные – только на новых основаниях, уже не просто по приказу, а в «рыночной» логике. Отсюда и всесилие обвинения в российском правосудии. Освобождение ученых и предпринимателей было бы отличным сигналом о том, что слова о модернизации – не просто часть абстрактной повестки дня. В русской истории помилования традиционно были сигналом о серьезности реформаторских намерений лидера.

Ценности: Без общего дела Так получилось, что в последнее время я много встречался с людьми, которым интересно делать то, что они делают. Конечно, есть такие и сейчас, но я уже думал, что большинство таких людей — граждане какого-то легендарного прошлого. Читать целиком

 

В 2004 году опальный бизнесмен начал публичные выступления с задиристой аналитической статьи («Кризис либерализма в России») и манифеста («Левый поворот»). Тогда это читалось как смелый ход человека, уверенного в скором возвращении в большую игру. Он разбирал ошибки политиков, позицию властей, мировые политические тенденции – другими словами анализировал внешнюю среду. Теперь, пять лет спустя, с подачи Людмилы Улицкой, он стремится разобраться в себе.

 

Диалог Людмилы Улицкой и Михаила Ходорковского гораздо лучше, чем что-либо раньше опубликованное, включая беседу с Акуниным, разъясняет внутреннюю эволюцию Ходорковского как игрока «высшей лиги». Его происхождение (конечно, происхождение идейное, человеческое) и мотивы становятся яснее. Улицкая пишет, что, выслушав Ходорковского, вынуждена отказаться от собственного представления о том, что партийная среда позднесоветского времени состояла из одних «прожженных карьеристов и идиотов». Были там и идеалисты-производственники и вряд ли Ходорковский сейчас задним числом пытается создать ложный образ правоверного комсомольца – тем более в диалоге с таким «антикомсомольским» элементом, как Людмила Улицкая.

 

Преданное служение идее у нас как минимум со времен Белинского принято связывать с либеральной интеллигенцией, но Ходорковский напоминает о другом типе идейности. Стройотряды, заводская рабочая практика, возможность самореализации производственника, оргработа, ощущение причастности к «девятке» – группе оборонных отраслей… Это ведь советский производственный роман! Макулатура из школьной библиотеки. Тогда, в конце 80-х, невозможно было поверить в таких героев. И это мягко сказано. Это была прямая противоположность реальности. Это были образы, полностью дискредитированные официальной повседневностью, действительно пестревшей карьеристами и идиотами. Были, наверное, идеалисты раньше, в 30-е, 40-е, 50-е годы. Но многие из них пошли по тюрьмам и лагерям благодаря своему идеализму – вспомним начало «Крутого маршрута» Евгении Гинзбург. А Ходорковский уверяет, что сам был таким идеалистом. Родился бы раньше, мог, наверное, стать наркомом нефтяной промышленности, если бы выжил. 

 

Для него бизнес естественным образом вырос из стойотрядов и оргработы. Причем мотивом были не только деньги и карьеризм. Карьеризм, отвечая Улицкой, он вовсе отрицает и преподает еще один урок комсомольских ценностей. «Карьера, в плохом смысле, – это вверх по ступенькам бюрократической лестницы, подхалимничая и пресмыкаясь, - пишет Ходорковский. – Так можно было стать вторым секретарем, заместителем директора завода, начальником управления. Но не «линейным руководителем» – начальником цеха, директором завода. Туда ставили других. Лидеров».

 

Тут звучит уважение к настоящему красному директору – без кавычек. Идеалист-технократ, производственник из советского романа, хранитель истинных партийных традиций – вот он как себя видит: «Ягодин, и Ельцин терпели меня как линейного руководителя абсолютно «в духе партийных традиций».

 

Но дело настоящего линейного руководителя, видимо, не просто играть по правилам. Правила – это для «вторых секретарей». Его идеи переустройства экономики пришлись не ко двору, пишет Ходорковский, и он ушел, предупредив, что будет обходиться с правилами с выгодой для себя. А что это были за идеи? «Активная промышленная политика», предполагавшая создание «крупных научно-промышленных комплексов по типу «Газпрома». «Активность» этой политики должна была состоять в целеполагании, определении задач и приоритетов. В разговоре с Акуниным год назад Ходорковский, отвечая на упреки в поверхностной левизне, говорил, что Россия слишком большая для либеральной модели и без государства, активно занятого перераспределением, ей не обойтись: «Я сторонник сильного государства в России... Я сторонник активной промышленной политики, социального государства. В общем – скандинавской модели».

 

Речь сейчас не о том, насколько это «по-скандинавски», насколько это наивно или, наоборот, реально для России, а о том, что Ходорковский в своих экономических взглядах продолжает быть наследником производственников советского времени, а в политических взглядах - социалистом. То есть он, если бы ему не нужно было стесняться своих взглядов перед либералами, был бы еще более открытым идеологом «управляемого» капитализма. Он же был бы, наверное, эффективным менеджером для госкорпораций. Был бы он сторонником строительства ледовых арен в Сочи и мостов на остров Руссий к саммиту АТЭС? Не знаю, но, учитывая его наркомовские замашки, можно утверждать, что это его стихия. Он мог бы все это построить. Будь он на свободе, он оказался бы идейным энтузиастом той самой идеологии, которую без особого успеха пытаются реализовать власти в последние годы. Он, кажется, верит в нее искреннее, чем создатели «Олимпстроя» и «Ростехнологий». 

 

Почему же он сидит? Потому же, вероятно, почему сидела Евгения Гинзбург и еще тысячи большевиков, которые были более убежденными большевиками, чем те, кто их сажал.

Работа над кавычками

Десять лет назад вышел первый номер газеты «Ведомости». Оглядываясь назад, МАКСИМ ТРУДОЛЮБОВ, сотрудник «Ведомостей» с десятилетним стажем, размышляет о том, что для него значит работа в независимой прессе

Дальше ›

Так получилось, что я познакомился сразу с 14 людьми, которые меня поразили. Все они – иностранные гости Йельского университета, приглашенные сюда на программу Yale World Fellows.

Всю минувшую неделю, знакомясь с ними, я пытаюсь понять, что заставляет этих людей работать так, как они работают; ради чего они делают настолько больше, чем полагается по штатному расписанию или по контракту. Судя по всему, они (за исключением одного - бизнесмена, о котором речь позже) не стремятся заработать все деньги. Да и как заработаешь при таких карьерах.

Высокооплачиваемый юрист из Нью-Йорка переезжает на родину предков, в Бангладеш, и становится журналистом-редактором местной англоязычной газеты; инженер из Венесуэлы создает общественную организацию Súmate, выступающую за честные выборы; вузовский преподаватель из Китая становится режиссером-документалистом. Упоминавшийся выше бизнесмен - тоже не прост. Он создает одну за другой несколько разных компаний, потом - несколько благотворительных структур, в том числе фонд, потом идет в докторантуру в Кэмбридж, не прерывая ни одного из прежних занятий.

Если и есть какое-то различие между ними, то в степени выхода за пределы необходимого. Они представляют самые разные культуры, но похожи между собой тем, что мотивируют себя сами. Привычные стимулы, как они сами говорят, на них не действуют. Не знаю, насколько это научно с точки зрения специалистов по менеджменту, но мне показалось интерсным вот какое объяснение (выступление Дэна Пинка на www.ted.com). Кнут и пряник вообще не действуют, если речь идет о чем-то большем, чем механическая работа, говорит Пинк. Давление, страх и, наоборот, - премии и бонусы, как показывает опыт, не помогают решать сложные задачи. Хорошая оплата труда, конечно, нужна, но ее увеличение не становится лучшим стимулом для развития проекта. Там, где нужна находчивость, счастливый случай, творческие решения, главным "мотиватором" является сама задача. Или стоящая над ней "сверхзадача". Причем сверхзадача эта часто не "прагматическая", а вполне "идеалистическая". Все упомянутые выше люди ставят такие цели  легко, как будто собрались купить новый холодильник или машину. А попутно еще и деньги зарабатывают. Признаюсь, я под большим впечатлением от этих людей.
В России, в важнейших государственных организациях и в значительной части бизнеса материальные стимулы считаются главными, потому что в другие мало кто верит. Даже терпимость высшего руководства к коррупции связана, похоже, с недоверием к иным стимулам, помимо материальных: "Мы им платим мало - пусть свое добирают, заодно будут на привязи". Между тем, постановка "высокой цели" может оказаться очень мощным двигателем - при условии, что цель позитивная и настоящая, но при этом не общая. Жить в стране с одной общей для всех целью мы уже пробовали. Сверхзадача - дело личное, но полезное для общества.

 

После редакционной статьи про войну с Грузией я задумался почему все, включая читателей газеты – самых разных – так горячо реагируют на скромную "бухгалтерскую" статью о войне. Вообще в СМИ кровавые новости всегда на первом месте: if it bleeds, it leads. Редакционная статья "бухгалтерская", потому что нет нужды в пафосе и взгляды у людей слишком разные. А язык цифр вроде бы понимают все. Но и то пишут глупости о пораженчестве. 
Прежде, чем говорить, нужно хорошо осознать, о чем речь. Война – величайшее бедствие и самое дорогостоящее из человеческих предприятий. Мировые войны были глубочайшими экономическими кризисами новейшей истории. В работе «Макроэкономические кризисы с 1870 года» экономисты Роберт Барро и Хосе Урсуа, оценившие мировые кризисы не только по падению ВВП, но и по спаду потребления, ставят Великую депрессию на третье место после Второй и Первой мировых войн (об этом писали Сергей Гуриев и Олег Цывинский).
Гражданские и региональные войны – бич для множества стран, не сумевших выбраться на стабильную траекторию развития. Пол Кольер, много лет изучающий беднейшие страны (очень интересна его книга The Bottom Billon. Why the Poorest Countries are Failing and What Can Be Done About It), считает, что именно порочный круг конфликтности – главная из ловушек для таких обществ. Средняя “цена” одной войны для самой страны и ее соседей, по оценкам, $64 млрд. Средний размер помощи, выделяемой всем беднейшим странам в год - $50 млрд.
Зачем вообще начинаются войны? Конфликты наиболее вероятны в бедных странах при отсутствии экономического роста, но причины их, как выясняется, не очевидны. Кольер считает, что ни политические репрессии, ни преследования этнических меньшинств, ни имущественное неравенство, ни колониальная история сами по себе не являются провоцирующими факторами. Конфликты возникают по воле политических лидеров, умеющих пользоваться реальными или мнимыми проблемами своего народа для агитации за войну, привлечения на свою сторону политиков крупных стран, и – главное – для сбора средств на войну. Кокойты – типичный представитель этого сорта.
За любой войной как правило стоит честолюбие какого-то конкретного человека. Поразительно, что маленькие и огромные страны, состоящие из сообществ вполне разумных людей, позволяют втягивать себя в заведомо бедственные и разорительные бойни, в основе которых - ничего кроме честолюбия конкретного царя, императора, президента, "духовного лидера", президента непризнанной республики или диктатора.
Между тем, человеку как биологическому виду воевать не свойственно – об этом интереснейшая статья в New Scientist. Статистически, гораздо более естественно для человека выстраивать связи и искать мирных решений, чем вести себя агрессивно по отношению к другому. Война – не "врожденное свойство" человечества, как когда-то считалось. Антрополог Даглас Фрай считает, что конфликтов, которые можно было бы сравнить с войнами, между племенами людей не было вплоть до появления первых поселений и сельского хозяйства, а это произошло меньше 20 000 лет назад. На протяжении 99% истории человека как вида (около 2 млн лет) коллективных драк и войн люди не вели, считает Фрай.
Война – это частный проект, следствие персонифицированной внешней политики. Похоже, что у войны всегда какой-то один вдохновитель и начальник, а остальные просто оказываются втянутыми в нее.

Прошлое в России – не музей и не книга с картинками, а нечто живое. Власти прошлым занимаются в каких-то своих целях. Сознательные граждане – тоже. И страницы прошлого становятся полем битвы за "образ Родины". То, что происходит с Москвой (мы написали об этом редакционную статью в который раз) – часть этой борьбы. Не думаю, что Лужков, Ресин, Батурина и другие приближенные строители – просто дикари. У них есть идеи, они их даже формулируют. Например так: "Москва – не Рим". Это, наверное, означает, что городу нужно обновление. При этом есть и забота о прошлом. Это прошлое, например ансамбль в Царицино, нужно прибрать, приукрасить, чтобы выглядело благолепнее. Благолепие, естественно, подбирается по собственному вкусу. И Военторг "прибрали", и гостиницу "Москва", и еще сотни памятников. Это, конечно, дикость. Но дикость только на фоне европейского отношения (и на фоне советской традиции качественной реставрации, которая существовала параллельно с варварством) с ее традициями любви к подлинности. Тут нет понимания подлинности. Прошлое видится как неубранная комната или даже недостроенный дворец. Дворец недостроенный – надо достроить. Батурина говорит, что в Венеции "жуткие облупившиеся дома – страшное зрелище на самом деле". И правда там такие дома. 
То же относится и к переписыванию учебников. И к комиссии по борьбе с фальсификацией истории. И к тому, что Сталин у них непременно должен быть эффективный менеджер, иначе они чувствуют себя неуютно. Нужно эту фигуру как-то приодеть, а то уж очень "страшное зрелище на самом деле". Они чувствуют себя неуютно в настоящем, но не знают, что с этим делать. В настоящем слишком опасно что-то реформировать, да и есть, что терять. Хотят удержаться в настоящем, поэтому берутся за прошлое. Это сценарий давно описанный классиком. 
Я сам долго считал, что разрушение Москвы – результат только варварства и жадности. Но нет. Это вполне осознанная деятельность по уничтожению подлинности. Архитектура – одна из немногих сфер, где подлинность вполне осязаема, поэтому она и уничтожается. В истории с подлинностью все гораздо труднее. Историческая правда – скользкая материя, поэтому делаются попытки создать "правильную" интерпретацию и потом ее защищать от "фальсификаций". 

 
Может, и правда современные евангелисты-проповедники все упростили, убеждая, что духовное и материальное богатство идут рука об руку? Но людей, которые в это верят, все больше. В развивающемся мире и даже в Китае быстро распространяется христианство, причем на неформальном уровне и среди успешных активных людей. Об этом пишут в книге «Бог вернулся» Джон Миклтуэйт и Эдриен Вулдридж, редакторы журнала The Economist (God Is Back: How the Global Revival of Faith Is Changing the World). Новая религиозность, особенно если она распространяется проповедниками-евангелистами, часто приводит к тому, что христианство начинают понимать, с нашей точки зрения, прямолинейно, наивно. Прагматичные новообращенные ищут, как религия может им помочь продвинуться и больше зарабатывать. Наивно?
Дальше

За стремлением государства ввести – в той или иной форме – предподавание основ религии стоит не только влияние православной церкви, мне кажется. Возможно, наши начальники, как это часто бывает, следят за опытом Китая. Следят или нет, а в Китае в последние годы и борьба с религиями слабеет и распространяется убежденность, что рыночной экономике нужна нравственная "подкладка" – иначе плохо работает экономика. Экономист Чжао Сяо (Zhao Xiao, между прочим, директор по макростратегии Экономического института при Комисси по управлению активами при Госсовете КНР) прославился несколько лет назад статьей с таким названием "Рыночная экономика с церквями и рыночная экономика без церквей". Статья была написана под впечатлением о большой поездке через США. Вот выдержки из нее, взятые из книги God is Back Миклтуэйта и Вулдриджа (я ее сейчас читаю): "Ключ к коммерческому успеху американцев не в их природных ресурсах, их финансовой системе или их технологиях, а в их церквях, в том ядре, которое связывает американцев в единое целое... Только благодаря вере рыночная экономика может получить душу". Вот интервью с этим человеком.

Это не просто слова. В Китае очень быстро распространяется христианство (хотя государство благосклоннее настроено к буддизму и конфуцианству), причем на неформальном уровне и, если верить авторам God is Back, среди относительно успешных активных людей, специалистов, менеджеров. Существует множество домашних церквей – люди собираются по 15-20 человек, читают молитвы и обсуждают фрагменты из Бибилии. Они проводят прямые параллели со своей посвседневной жизнью, пытаются понять, что такое откровение, что такое любить ближнего и любить врага. Они чувствуют в религии, которая для них нова, энергию развития. Быстрее всего распространяются в КНР протестанские ветви – протестантов там около 65 млн, католиков - 12 млн. Для сравнения буддистов – 100 млн, по официальным данным.

Влияние религий, самых разных, растет в мире в целом – причем в развивающихся странах "новая религиозность" принимает массовые масштабы. Эта новая религиозность по преимуществу не церковная в традиционном понимании. Люди ищут, как религия может им помочь продвинуться в жизни, лучше жить, больше зарабатывать. "В Европе церковь старая. Здесь она новая. Религия – признак высоких идеалов и прогресса. Духовное и материальное богатство идут рука об руку. И поэтому мы победим", – говорит в интервью Миклтуэйту (главный редактор The Economist) организатор одной из домашних церквей в Китае.

Вот такая церковь. Все, что я знаю о нашей церкви, говорит мне, что у нас все по-другому.